Калейдоскоп на Невском

 

Многие почему-то убеждены, что это Москва, а не Санкт-Петербург – многонациональный город. Однако с исторической точки зрения все наоборот: Петербург сразу возник как город многих этносов, и сейчас в нем живут представители примерно 120 национальностей.

Кто виноват во всеобщем заблуждении? Александр Сергеевич Пушкин, конечно, и это не шутка. В «Медном всаднике» поэт написал о Петре Первом: «На берегу пустынных волн / Стоял он дум великих полн...» Пушкина в школе читали все, и миф, что Петербург возник на необжитом месте, прочно укоренился в общественном сознании. В действительности же на территории, которую занимает Северная столица, в XVII веке существовали многочисленные русские, финские и шведские поселения. Возникновение Петербурга стало символом перелома в русской истории: до Петра создавалось русское национальное государство, в котором другие народы составляли этнические меньшинства, а с его правления началось формирование многонациональной империи. Представители разных национальностей, живя в рамках петербургской культуры, бережно хранили свои традиции. В первую очередь — религиозные. Поэтому Петербург – это не только город многих наций, но и город многоконфессиональный. Основную часть верующих составляют православные, кроме них есть католики, протестанты всех направлений, иудеи, буддисты, мусульмане. Все эти религии оказали влияние на формирование особого петербургского менталитета, который постоянно подчеркивают авторы книги и на который обратил внимание еще Теофиль Готье (посещавший невскую столицу в середине XIX века): француз считал, что этот город воплощает идеал веротерпимости.

Книга «Многонациональный Петербург» — это первое подробное описание национальной и конфессиональной жизни города за триста лет его существования. Это энциклопедическое издание подготовлено крупнейшими специалистами в области этнографии; философии, истории. Два раздела «История» и «Религия» описывают реалии петербургской жизни, в раздел «Народы» входят двадцать восемь этнографических очерков, в которых история самых многочисленных петербургских этносов (от русских до цыган) рассмотрена от самых истоков до настоящего времени. «Население Петербурга, — гордо сообщается в предисловии, – умеет жить мирно. Межгрупповые конфликты, неизбежные в любом крупном городе, никогда не переводились здесь на национальную или религиозную почву...»

Ознакомившись с вошедшими в книгу историческими и этнографическими материалами читатель, по замыслу авторов, неизбежно должен почувствовать себя частью своего народа и ощутить жгучее желание припасть к родным корням. Ну, если не к корням, то хотя бы соединиться с такими же, как он сам, народными частями, растворенными в общенациональном потоке, текущем по Невскому проспекту. Поэтому заключительная часть книги — «Приложения» — адресована только жителям Петербурга. Она содержит координаты национально-культурных объединений, а также адреса и телефоны действующих храмов и религиозных объединений города.

Остается добавить, что книга прямо-таки шикарно издана. И кроме указанных 872 страниц, имеет несчетное количество иллюстраций, среди которых – множество любопытных изображений и фотографий разных народов в национальных костюмах, культовых принадлежностей и видов старого Петербурга.

«Книжное обозрение» от 19 мая 2003 г.

 

«И гордый внук славян, и финн…»

 

«Многонациональный Петербург»

 

Эта книга внушает почтительное к себе отношение уже одним своим видом. Толстенный том, отпечатанный на плотной белой бумаге, цветные форзацы с картами Петербурга и окрестностей, огромное количество цветных и черно-белых иллюстраций на вклейках, — «Многонациональный Петербург» позиционирует себя как итоговое издание, своего рода энциклопедию национальной и конфессиональной жизни северной столицы. И это тот случай, когда содержание вполне соответствует форме: книга действительно представляет собой свод разнообразнейших сведений о народах, населявших некогда и населяющих ныне наш полиэтнический город, об их истории, менталитете, обычаях, традиционных занятиях и религиозных представлениях.

Профессионализм авторов (почти сплошь кандидаты и доктора исторических, философских и прочих замечательных наук) и тщательная работа редакторов стали залогом на редкость грамотного подхода к структурированию многообразного этнографического и историко-культурного материала. Уже подзаголовок позволяет читателю сразу сориентироваться в книге, состоящей из трех разделов. Первый подробно рассказывает об истории заселения Петербурга; второй знакомит с религиями, которые исповедовали и исповедуют петербургские жители; третий — самый обширный — содержит этнографические очерки, правда, не обо всех ста двадцати народах, представители коих обитают в северной столице, но о двадцати восьми, входивших ранее в состав СССР.

«Историческая» часть книги развенчивает некоторые мифы обыденного сознания: например, о том, что Петербург был создан на необжитом месте («На берегу пустынных волн»), или, наоборот, что северная столица была заложена на древних финских землях. Прослеживая историю окрестностей Финского залива начиная с VII—VIII вв., автор главы достаточно убедительно доказывает, что территории, занимаемые ныне Петербургом, в течение тысячи лет находились в составе Руси: сначала Новгородской, потом Московской, затем Российской империи и СССР. Досадным перерывом было лишь время шведской оккупации в XVII веке. В общем, Петербург — земля исконно русская, о чем знать не только полезно, но и приятно.

Чрезвычайно любопытны и страницы, на которых рассказывается, как складывалось этническое многообразие Петербурга. Отмечая быструю языковую и культурную ассимиляцию приезжих, и при этом неоднородность русского населения, автор удачно дополняет статистические данные выразительными цитатами из художественных произведений. Вот скажем, чудная история про саратовского киргиза, который «женился на чухонке и произвел человеческое существо, названное немцем. Немец в свое время женился на дочери портного и произвел польского шляхтича, который, сочетавшись законным браком с кухмистершей, был виновником жизни обыкновенного петербургского гражданина, русского человека», чей сын уже с полным правом считался «петербургским туземцем». Этот текст, хотя и в утрированном виде, пожалуй, больше, чем все цифры, вместе взятые, помогает понять, как появлялись в нашем городе «коренные петербуржцы».

Понятно, что большинство приводимых фактов относится к достаточно давнему прошлому. О временах относительно близких рассказывает лишь одна — небольшая по объему — глава «Многонациональный город в советское и постсоветское время», прослеживающая изменение национального состава населения и межнациональных отношений в нашем городе на протяжении XX в. и кратко обрисовывающая жизнь этнических общин в сегодняшнем Петербурге.

Также до обидного мало сведений о современном состоянии конфессий и их деятельности в нынешнем Петербурге в разделе «Религии», хотя он может служить великолепным справочником по истории религий, их догматике и богослужению.

Самый обширный третий раздел содержит этнографические очерки — весьма информативные, но базирующиеся на данных, полученных еще в конце XIX — начале XX вв. Авторы объясняют это тем, что многие народы бережно хранят свои жизненные установки. Тем не менее, сегодняшнему читателю было бы любопытно не только прочитать поэтическое описание украинской беленой хаты, но и узнать, как живут в Петербурге те украинцы, что хранят традиционный уклад (если таковые существуют).

Таким образом, фиксируя достижения этносоциальной науки и будучи на сегодняшний день самым полным в своей области энциклопедическим изданием, «Многонациональный Петербург» демонстрирует также и существенные пробелы в научных познаниях. Судя по всему, жизнь национальных общин в современных городах пока известна ученым фрагментарно и еще только ждет своих исследователей. Собственно, эта книга — с ее подробными списками литературы к каждой главе и приложением (включающим перечень около двухсот национально-культурных обществ, храмов и религиозных объединений, а также телефоны городских органов власти, имеющих отношение к национально-культурной и религиозной жизни города) — просто провоцирует читателя на дальнейшие самостоятельные наблюдения и изыскания. Но даже если на провокацию поддастся не всякий, можно с полным правом согласиться с авторами, что «узнавание друг друга вне стереотипов обывательских представлений приведет к пониманию и сближению людей разных национальностей». А есть ли в наше время задача более благородная?

Юлия Зартайская

«ПИТЕРbook». № 12. 2002 г.

 

Этносы Петербурга: Взгляд сквозь века

 

«Мы — петербуржцы», — говорят о себе представители 120 национальностей, живущие в нашем Городе. Они и их предки стали  героями книги «Многонациональный Петербург: История. Религия. Народы», выпущенной издательством «Искусство—СПб». Презентация новинки прошла вчера в Международном пресс-центре «ЗОО лет Санкт-Петербургу».

Объемистый том весом около двух килограммов имеет и большой научный вес, как серьезная попытка воссоздать жизнь полиэтнического города на протяжении трех веков. Эту задачу сообща реализовали в коллективном труде 39 ведущих этнологов, историков и философов — сотрудников Российского этнографического музея, Музея истории религии и Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого. Содержание книги помогает преодолеть национальные барьеры, обнаруживая за «инаковостью» культур и религий единые понятия о, добре и зле, чести и достоинстве, справедливости, нравственных началах человека. Издание, содержит богатейший иллюстративный материал, дающим Представление о менталитете народов, представители которых населяют Петербург.

Работа над книгой продолжалась два года и была сопряжена со многими трудностями в поисках материалов. Так, приведенная здесь религиозная статистика базируется на документах 1914 года, ибо более свежих данных не существует. Требует уточнения и характеристика полиэтнического спектра населения города, которая основана на данных переписи 1989 года. Согласно этой статистике на первом месте с огромным отрывом среди петербуржцев идут русские (4448,9 тысячи человек), за ними следуют украинцы (151), евреи (106) и белорусы (93,6). В первую десятку по численности входят также татары, армяне, азербайджанцы, чуваши, поляки и узбеки. На январь 2001 года в городе зарегистрировано 451 религиозное объединение.

Предмет особой гордости нашего города, подчеркивалось на пресс-конференции, – мирное сосуществование всех конфессий на протяжении трехвековой истории города. Петербургская интеллигенция прошлого и настоящего верна принципам веротерпимости…

Руководители национальных организаций высоко оценили корректность статей. Они высказали пожелание иметь эту книгу в качестве настольного справочника.

Олег Сердобольский

«Невское время»

 

 

О Нахимовском – с любовью

 

У моряка нет тяжелого и легкого пути.

Есть только один — славный.

П. Нахимов

 

Это здание на Петроградской стороне, ярко-голубое, с белым декором, выходит главным фасадом на Большую Невку. Контурами оно напоминает корабль: резко смещенный от центра шпиль с башенкой, крутые, похожие на иллюминаторы, окна последнего этажа. Сходство усиливает близость крейсера «Авроры», очертания которой словно повторяют си-дуэт здания. «И игла шпиля, устремленная в небо, и соседство с Невой, и бюст Петра, царя-морехода, основателя флота российского, многие другие детали так удачно совпадают, что даже мне, зодчему, кажется, будто я проектировал этот дом именно для нахимовцев», — признавал уже в советские времена академик А. Дмитриев, создатель великолепного памятника архитектуры начала XX века. Для нас, современных петербуржцев, недавних ленинградцев, это здание давно неотделимо от расположившегося в нем Нахимовского училища.

С конца февраля нынешнего года СМИ всех видов испытывают к училищу неиссякаемый интерес: еще бы, что-то прогнило и в морском королевстве, да так, что потребовалось вмешательство военной прокуратуры. Писали о Нахимовском и раньше. В других аспектах. Появлялись статьи в периодике: панегирики к юбилейным датам, отчеты о плодотворной практике и учебе, восторженные очерки о романтике дальних морей. Были сборники: публицистика, воспоминания бывших воспитанников. Художественная литература. Не было, правда, полноценной истории уникального военно-морского учебного заведения Петербурга, объединившего и культивировавшего в себе черты учебных заведений старой и новой России.

Солидная, увесистая книга: Грабарь В. К. Нахимовское училище: История. Традиции. Судьбы. — СПб.: Искусство—СПб., 2003.—510 с., ил. — восполняет этот пробел.

Есть все, как и должно быть в документальном исследовании: архивные документы, фотографии, даты, статистика, именной указатель, библиография, и словарь морских терминов, и перечень бывших и нынешних военно-морских учебных заведений, и морские воинские звания, аж от Табели о рангах.

Есть обширный экскурс в далекое и не столь отдаленное прошлое: Петроградская сторона, отнюдь не пустынный уголок и в допетровские-то времена, а уж какие дворцы здесь стояли при Петре — об этой свидетельствуют воспроизведенные в книге старинные гравюры, жаль, что до вас сохранился только домик основателя столицы, даже часовня Спасителя не уцелела. А само здание, последняя крупная стройка в дореволюционном Санкт-Петербурге? Тут и «Мир искусств», и Бенуа, и Добужинский, и Кустодиев, и оставшиеся от былого великолепного внутреннего убранства изразцы с надписями: «Мир хорошо, однако притом не дремать надлежит», «Пульки бояться — не идти в солдаты»... И милые сердцу подробности: вместо отчисленных для строительства Училищного дома Петра Великого 613 тысяч рублей подрядчики истратили 555 тысяч, сэкономили «на круг».

Воздадим должное комиссии по подготовке к 200-летию Санкт-Петербурга, затеявшей строительство обычной школы как «памятник виновнику чествуемого события в такой осязательной форме, чтобы он вечно был на виду у обывателей столицы, которые при взгляде на-предлагаемый памятник невольно мысленно переносились бы к славе Великого Преобразователя России: памятник этот должен служить не только украшением города, но удовлетворять одной из насущных потребностей столицы. Таким памятником Петру Великому, радевшему о просвещении русского народа, должен быть народный школьный дом, где не одна сотня подрастающего поколения будет озаряться светом разума». Какие «осязательные формы» оставим мы потомкам в память о 300-летии Петербурга? Шансы у нас еще есть, ведь и школа приняла своих первых учеников только в 1910 году: и место требовалось выбрать, и конкурс среди архитекторов провести, и построить.

Иной раз быль оказывается поувлекательнее любых легенд (а они есть): здание-то для Нахимовского выбирал в 1944-м сам Косыгин, тогда Председатель СНК РСФСР, до 1919 года он учился в школе на Петровской набережной.

Любители истории найдут в книге и очерк развития военно-морского обучения в России от эпохи Петра I до наших дней: Навигацкие школы. Морской корпус, кадеты и гардемарины, нахимовские училища...

Представлен и богатейший документальный материал об истории собственно училища, рассказ о других, родственных ему, но закрытых в связи с изменившейся политической ситуацией... Ох уж эти ситуации; съезды, постановления, чистки, то решение о полной военизации училища, то о всеобщей англофикации преподавания, то изменения правил приема... А то, в 1960 году, и попытка совсем закрыть училище, в результате которой оно утратило свою исключительность, встав в ряд с подготовительными курсами для высших учебных заведений. Перемены влияли на повседневную жизнь воспитателей и воспитанников; на их занятия, увлечения, взаимоотношения…

Взаимоотношения... Работая над своей книгой, автор, очевидно, не мог и предположить, что через некоторое время вокруг его альма-матер — В. Грабарь сам в прошлом нахимовец (поступил в 1958 году), впоследствии капитан второго ранга, старший научный сотрудник Военно-морской академии, — разразится скандал. Тем более значимо то, что он пишет о природе и характере конфликтов между воспитанниками, — в конце концов, предполагается, что в документальном исследовании нет места поспешным суждениям. А взглянуть на проблему, чуть отстранившись от сиюминутных страстей, всегда полезно.

Как ни странно, советские ученые, подробно исследуя и описывая поведение кадет, поведением нахимовцев почти не интересовались, так что В. Грабарь делает первый шаг по изучению этой вдруг ставшей столь актуальной темы. По его наблюдениям, с позапрошлого века до начала XXI сохраняется кадетский набор проступков и шалостей: «давить масло», устраивать «кучу малу», «смазь вселенскую», делать «конверт» (подворачивать простыни в постели товарища). Да и дрались мальчишки всегда. Даже забавы были связаны с противоборством. Кто прав, кто виноват, издавна выясняли с помощью кулаков, чаще дрались по принципу: «давай стыкнемся», и, замечает автор, сам прошедший школу мальчишеского самоутверждения, кто дрался наиболее жестоко, зачастую становились лучшими друзьями. Были и сложности совместного воспитания воспитанников разного возраста: в дореволюционной России гардемаринам запрещалось посещать кадет из подготовительных классов, в Нахимовском разделить воспитанников по возрасту не удавалось. И старшие муштровали младших, но в экстремальных ситуациях нахимовцы всегда проявляли сплоченность и взаимовыручку, и старшие всегда готовы были защитить молодняк от сторонних «воспитателей». Проступки, как правило, совершались некоей малочисленной группой ребят, «патологическими нарушителями», чаще всего случайно попавшими в училище. Описание их «подвигов» обычно становилось прелюдией к отчислению. Другие формы воздействия на строптивцев? Их брали «на карандаш», давали легкие затрещины, посылали чистить гальюны, лишали увольнения в город.

«Статистика обманчива, проблема проступков с трудом поддается изучению», — признает автор и отмечает, что, по статистике, в неспокойные времена проступков больше. Да и каждое время имело свои особенности: дети войны тяжело привыкали после вольницы к жестокой дисциплине училища, их одолевала тяга к путешествиям, они сбегали из училища, в шестидесятые воспитанники повально бросились коллекционировать значки, выпрашивая их у туристов, посещавших «Аврору». С умопомрачительной изобретательностью, нарушая все правила, подгоняли воспитанники казенную одежду под свои меняющиеся представления о моде: то революционные клеша, то штатские дудочки. Стремясь выглядеть как бывалые моряки, выбеливали хлоркой воротнички. Детям, подросткам свойственна подражательность и в плохом, и в хорошем, возрастные психологические особенности остаются теми же, только меняются и времена, и образцы для подражания. После того как один нахимовец стал «героем», отдав найденный им кошелек с деньгами, началась эпидемия «находок»: желая походить на людей коммунистического будущего, воспитанники несли свои деньги. Давно уже пылятся на полках библиотек «Уходим завтра в море» И. Всеволожского, «Взморье» И. Жданова, «Рассказы» М. Глинки, «Мальчишки в бескозырках» В. Иванова, — книги, прививающие воспитанникам понятия о чести и достоинстве, тем более что среди авторов были и свои, бывшие нахимовцы. Можно предположить, что их заменили «бешеные» герои уголовно-криминального чтива и безжалостные Рембо телевизионных экранов. Да, времена, да, нравы... Раньше все посылаемые из дома продукты воспитанники ели вместе, и родители соответственно формировали посылки, теперь бабушки и мамы напихивают сладостями своих чад сверх пуза перед входом в училище. Раньше воспитанники смотрели фильм «Счастливого плавания» с Н. Черкасовым в главной роли, теперь американские боевики...

В. Грабарь пишет и о секретах любви и нелюбви воспитанников к своим преподавателям, и о кадетском кодексе чести, подробно анализирует проступки и шалости нахимовцев, ибо все их прегрешения учтены в приказах, составивших за 60 лет толстенные тома. Вскоре этот кондуит пополнят новые документы — и взвешенная оценка нынешней ситуации, и породившего ее времени еще впереди.

В. Грабарь не морализирует, он по крупицам воссоздает быт первых десятилетий существования училища, делится своими воспоминаниями, кратко излагает хронику последних лет. Военно-морская и общевойсковая подготовка, морская и корабельная практика, шлюпочные походы на озере Сули-ярви, переименованном впоследствии в Нахимовское, и заграничные плавания... И «Аврора», поставленная в 1948 году на вечную стоянку и ставшая на 12 лет учебной базой нахимовцев. И занятия иностранными языками, живописью, музыкой, бальными танцами — вальс, падепатинер, падекатр (бальные танцы преподавали до 1959 года), посещение театров и музеев... Олимпиады, спартакиады, моделирование... И именитые гости... И парады... «Средства патриотического воспитания, равного по силе участия в парадах, честно признаться, не было».

И все-таки автор рассказывает об училище странно. Странно с точки зрения сегодняшнего дня, когда мы еще не отвыкли от разоблачительного пафоса. Странно для далекого от лирики жанра — документального повествования. А странность эта заключается в том, что первая «биография» Нахимовского училища написана с любовью, с чувством благодарности к тем, кто самоотверженно воспитывал мальчишек с далеко не простыми характерами (и сирот, и сынов полка, и юнг с кораблей, и детей и протеже военных и гражданских начальников, партийных работников и артистов). Не будем замалчивать очевидное: речь-то идет о советских временах!

Исходным документом для организации Военно-морского подготовительного училища имени великого русского флотоводца адмирала Нахимова стало совместное постановление СНК и ЦК РКП (б) «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации» (21 августа 1943 года). Надо было решать и судьбы детей-сирот. Немало их было и во флоте. 16 октября 1943 года подписан приказ, первое из училищ появилось в «сухопутном» Тбилиси (из-за сложностей военного времени), а уже летом 1944 года нашли возможность открыть новое самостоятельное училище и в Ленинграде. 18 сентября 1944 года — первое зачисление в Ленинградское Нахимовское училище. Среди отцов-основателей — народный комиссар ВМФ СССР адмирал Н. Г. Кузнецов, председатель Ленинградского городского совета депутатов, трудящихся П. С. Попков, секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП (б) А. А. Жданов.

Ленинград еще не оправился от блокады, а тут орава неорганизованных мальчишек, незнакомых с элементарными гигиеническими навыками: мытьем рук, стрижкой ногтей... Валенки, шапки, парты, питание, ремонт пострадавшего во время войны здания, обустройство, снова питание, летний лагерь в живописном месте Карельского перешейка, неразорвавшиеся снаряды под боком у шустрых воспитанников... Несть числа проблемам... Они решались, и решались успешно. Собственно говоря, почему мы, оказавшись сегодня перед сходными проблемами детской беспризорности, игнорируем опыт прошлого? Только потому, что он был советским? Да только ли советский?

В книге очень много фамилий. Кому-то подробное перечисление, рассказ о повседневном труде руководителей училища, преподавателей, воспитателей покажется скучным, кому-то в радость: ведь в этой книге судеб он найдет и знакомые имена, а может, и имена утерянных родных, хотя бы в списке командно-преподавательского состава училища 1944-1964 годов... За годы советской власти родословные оказались забыты из-за необходимости скрывать происхождение. Тем поразительнее факты, собранные в этой книге и восстанавливающие связь времен. Пред нами предстает ряд блистательных биографий военно-морских офицеров, среди которых выпускники дореволюционных военно-морских учреждений, бывшие дворяне, потомки дворян, востребованные временем: ведь, кроме помощи сиротам, в годы войны встала и другая актуальная проблема — профессиональная подготовка будущих военных.

При создании советских военных училищ перенимались организация и структура старых кадетских корпусов, что и не скрывалось. Они должны были напоминать благотворительные сиротские дома дореволюционного времени, аналог для военно-морского училища имелся — кадетские классы Морского корпуса.

«Бывшие» обучали своих питомцев не только профессии моряка, но и умению держать себя в обществе и за столом. За двойки по танцам не пускали в город: ведь офицер должен уметь танцевать. Так же как и воспитанникам царских корпусов, в театре нахимовцам не позволялось рассаживаться ни до начала спектакля, ни в антракте, пока все старшие офицеры не заняли свои места. Корректность, вежливость, нравственное воспитание, поощрение здорового самолюбия... Принципы воспитания соответствовали принципам воспитания морского офицера Российского императорского флота, только вместо преданности царю и отечеству провозглашалась преданность делу партии Ленина — Сталина.

В установившейся в первые десятилетия системе воспитания автор углядывает чье-то стремление, чтобы нахимовцы походили на царских офицеров, чтобы воинское начало впиталось в плоть и кровь воспитанников еще с ранних лет. Мальчишки первых выпусков воспринимали Нахимова как своего далекого родственника, да и правнук великого адмирала учился в Нахимовском,

Дворянские и пролетарские обычаи смешивались, например, к кадетской форме протеста — коллективному шмыганью носом — добавился отказ от пищи, революционный прием, заимствованный из фильма «Броненосец „Потемкин"».

В сталинском СССР не побоялись обратиться к опыту детского военного воспитания дореволюционной России, Чуть меньше трех десятилетий отделяло рождение нового училища от закрытия Морского корпуса. Тридцать лет назад Нахимовское являлось престижным училищем. Выпускники Нахимовского становились адмиралами, академиками, учеными, крупными руководителями, инженерами, офицерами далеко не бесславного флота. Значит, обращение к традиции оправдало себя.

По книге В. Грабаря можно проследить, как рождаются и умирают традиции. И возрождаются, если живы их носители, несмотря ни на какие социально-экономические пертурбации и на девальвации идеологических ценностей.

Книга «Нахимовское училище» вышла очень своевременно. Формально, потоку что исполняется и 300 лет со дня основания Санкт-Петербурга, и 200 лет со дня рождения адмирала П. С. Нахимова, и 60 лет Санкт-Петербургскому Нахимовскому военно-морскому училищу. А неформально, потому что события в Нахимовском вынуждают сегодня по-особому читать эту книгу и еще очевиднее осознается значимость подобного обращения к опыту предыдущих поколений, к опыту, предстающему в едином потоке времени, без купюр политических заказов. И «странность» авторской позиции, а вернее, просто нормальный, здоровый взгляд в прошлое, отсутствие обличительного пафоса и конъюнктурных выкладок, спокойный тон в изложении фактического материала, весьма симптоматична: пришло время собирать камни, которые ожесточенно разбрасывались весь XX век, и подходящие закладывать в фундамент нового здания. Строить хорошее, доброе, вечное всегда приятно.

Елена Зиновьева

«Нева». № 8. 2003 г.

 

На «нет» и слона нет

Издана уникальная книга о Ленинградском зоопарке

 

На днях увидела свет уникальная книга: «От зверинцев к зоопарку: История Ленинградского зоопарка». Впервые биография одного из старейших в Европе музеев живой природы скрупулезно исследована и собрана воедино в почти 400-страничный труд. Автор — бывший научный секретарь Ленинградского зоопарка Елена Денисенко.

Автор впервые предприняла попытку рассказать о длинном и сложном пути зоопарка. И начала ее с истоков – зверинцев старого Петербурга. Тогда, как и сейчас, в международной политике крупные звери играли особую роль. Правители дарили их коллегам, тем самым демонстрируя особое расположение. После основания новой столицы живые подарки, в том числе и «особо крупных размеров», стали поступать в Петербург.

Для подарков Петру построили Зверовой двор, где обитали слон, тигры, львы и даже «две великие птицы называемые строусы». В Летнем саду поселились лебеди, пеликаны, а также тюлень – в одном из фонтанов.

Век зверинцев завершился учреждением в 1865 году Петербургского зоологического сада. Основала его неординарная женщина – Софья Тер-Реген-Гебгардт, а впоследствии дело продолжил ее муж – крепкий хозяин Эрнест Рост. Судя по историческим сведениям, первым животным, родившимся в зоосаде, было сумчатая крыса. Царствующие и высокопоставленные особы жаловали своим вниманием новое заведение: Александр II подарил двух слонов, принц Ольденбургский – мандрила, великий князь Александр Михайлович – леопарда и двух корейских пони. Именно с Ростом связана одна из самых ярких страниц зоосада, он рачительно и мудро управлял им двадцать четыре года – вплоть до 1897-го.

Как водится, в дальнейшей истории зоопарка были периоды расцвета и развала, талантливых и бездарных руководителей. Было и такое, когда тиграм (а также другим хищникам) мяса недодавали. В 1910 году обезьяны съедали в день лишь 18 пар булок и немного молока. Голодали звери и в первые послереволюционные годы. Зоосадовского бегемота спасли несколько десятков фунтов свеклы, выданные «Петрокоммуной». Перед войной зоосад привели-таки в божеский вид и существенно пополнили коллекцию. Руководствуясь при этом также идеологическими целями. «Местный зоосад, бывший до революции предприятием кафешантанного типа, ныне превращен в культурно-просветительское учреждение – с громадной коллекцией животных отечественной и зарубежной фауны... Изучение животного мира – один из методов борьбы с религиозными предрассудками».

Елена Денисенко собрала и сведения о блокадном зоопарке, рассказы очевидцев о том, как был разрушен обезьянник, как вытягивали из воронки угодившего туда бизона, как погибла под обломками слониха Бетти («она кричала, трубила. И это продолжалось, по-моему, двое суток»). Конечно, есть здесь и история о том, как выживали в блокаду вместе Евдокия Ивановна Дашина и ее подопечная – бегемотица Красавица. Упомянуты все зоопарковские персоналии: слоны Сюн, Кунг, Бобо, жирафы Мальчик, Жульетта, Гамлет, орангутаны Моника, Рабу, Рамон, белые медведи Услада, Лия, Лютик.

Не забыты четвероногие кинозвезды – путь к артистической карьере проторил тигр Пурш, который снялся в фильме «Опасные тропы», а потом закрепил успех в «Укротительнице тигров». Слава пришла и ко льву Ваське – он снялся у Козинцева в «Дон Кихоте» и был занят в сцене несостоявшегося единоборства с рыцарем-Черкасовым. В фильме «Она вас любит» партнером Васьки был Вицин. Но триумфом Василия стал, безусловно, знаменитый «Полосатый рейс». И еще одна зоопарковская легенда: старший конюх разместившейся в зоопарке ленфильмовской конюшни Янкель Найшуллер – дядя Яша. Именно ему по сей день благодарны за безупречные конные съемки режиссеры «Звезды пленительного счастья», «Рожденной революцией», «Собаки на сене» и других отечественных киношедевров.

Ирина Начарова

«Известия» от 5 мая 2003 г.

 

Арбузы со своего огорода

 

Вот и еще одна книга выпущена издательством «Искусство—СПб» — симпатичная на вид и чрезвычайно любопытная по содержанию. Ну откуда еще узнаешь, что в конце XVIII столетия «болотистое редколесье покрывало нынешнюю Театральную площадь и пробраться через него без риска угодить в трясину можно было лишь по просеке»?

Ботаник Тамара Константиновна Горышина много лет изучает флору города на Неве. Плоды ее трудов уже публиковались не раз, но вышедшая только что книга превосходит все прежние публикации по полноте. Она называется «Зеленый мир старого Петербурга» и выглядит весьма привлекательно и по уровню полиграфии, и по обилию иллюстраций.

Горышина пишет не только о дикой питерской флоре — болотах, лесах и отдельно взятых растениях, которые появились в этих краях еще до Петербурга, но и о растениеводстве культурном. О том, например, как жители столицы обзаводились огородами, что на них выращивали…

«В 1757 году императрицу Елизавету Петровну угощали местным зрелым арбузом как диковиной, а через сто лет огородные журналы писали, что дыни и арбузы из местных «огородных заведений» потребляются в Петербурге «несравненно в большем количестве, чем за границей». Они украшали витрины магазинов на Невском...»

Сегодня о таких огородных продуктах мы в Питере можем только мечтать: арбузы едут из далекой Астрахани...

А еще в книге рассказывается о зимних и ботанических садах, об оранжерейном деле. Отдельно — о растениях, привезенных в Петербург из-за границы.

Хорошая, легко написанная книга. Жаль, тираж ее скромен — три тысячи экземпляров.

Петр Градский

«Санкт-Петербургские ведомости» от 16 июня 2003 г.

 

Евгений Мравинский наедине с собой

 

Опубликованы дневники великого дирижера.

«Сел писать дни», «записал дни», «рассказы дней» — эти слова звучат лейтмотивом в дневниках Евгения Александровича Мравинского, подготовленных к публичной жизни вдовой музыканта — Александрой Михайловной Вавилиной и изданных петербургским издательством «Искусство» под названием «Записки на память». Дневники Мравинский вел почти 70 лет начиная с 1918 года и закончил записи последним своим летом в Усть-Нарве в 1987 году.

Пятьдесят лет Евгений Мравинский стоял во главе одного из знаменитейших симфонических оркестров, он был личностью феноменальной и познал мировую славу. До конца дней он сохранил в себе способность сомневаться, подвергать беспощадной критике – не коллег и близких — себя. «Опять, опять и опять: не цени себя оценкой окружающего!!! Ни «хорошей», ни «плохой». Это лишает тебя Правды, чувства: и своей малости, и своей неповторимости. В «успехе» помни: есть завтра. В «неудаче»: как могу!».

Но дни Мравинского — не только музыка, хотя все, конечно, отталкивается от нее и приходит к ней. Его дни — это люди, которые его окружали, совсем не музыканты, но от того не ставшие ему менее интересными. Это женщины, которых он любил. Каждую — по-своему, но особая нежность сквозит в «днях» с Вавилиной. Это природа, которую чувствовал каждой своей клеточкой, знал, понимал, заряжался от нее новыми силами. «Зацветает сирень!» — выделено шрифтом, это, наверное, было самое любимое его время. Кажется, он знал название каждой травки, каждой букашки и ничего не укрывалось от его внимательных и любящих глаз. Одна из самых больших любовей — коты и кошки. Они проходят через всю жизнь, становясь полноправными членами семьи. («Новый год встречали втроем» – третий, конечно же, котик.)

Такая открытость любому проявлению жизни. И при этом — такое одиночество. «Я, как всегда, наедине с собой». Кому посчастливилось слышать вживую концерты Мравинского, тот никогда не забудет момента выхода маэстро на сцену. Перед ним — оркестр, за спиной — до отказа заполненный зал. И все равно — «наедине с собой». Магнетизм этих мгновений ощущается до сих пор, оставаясь бесценным воспоминанием.

«Записки на память», конечно же, прочтут те, кто знал и любил Мравинского. Кто помнит его концерты, слышал записи. На самом же деле ее стоило бы прочесть всем, чтобы поучиться достоинству. А то ведь в наше бесстыдное время едва ли не каждый пришедший в искусство новичок готов объявить себя гением, унизив при этом коллегу и конкурента. Конечно, Мравинский был одним из последних из могикан, прошедших через все изломы двадцатого века и сумевших сохранить нетронутой свою душу великого музыканта и совестливого человека.

Даже далекий от музыки читатель на пронзительных страницах этой книги найдет сокровенные мысли о сущности всего живого, о том, что жизнь есть драма, даже если это жизнь человека, во всем состоявшегося.

Дневникам предпослан эпиграф — слова самого Мравинского: «Можно ли прожить без музыки? Как будто она не относится к первейшим потребностям человека. Но лишиться ее — равносильно утере счастья...»

Анна Александрова

«Санкт-Петербургские ведомости» от 4 апреля 2004 г.

 

Дневники Мравинского: исповедь великого маэстро

 

Грандиозный роман своей жизни и любви с детства до глубокой старости день за днем писал один из крупнейших симфонических дирижеров XX века Евгений Мравинский. И теперь мы впервые можем приобщиться к духовной исповеди нашего великого земляка, раскрыв его книгу «Записки на память. Дневники. 1918—1987». Книга выпущена издательством «Искусство—СПб» на грант президента РФ «Для поддержки творческих проектов общенационального значения в области литературы и искусства».

«Можно ли прожить без музыки?.. Как будто она не относится к первейшим потребностям человека. Но лишиться ее – равносильно утрате счастья...» – эти строки из дневника, вынесенные в эпиграф, перекликаются со многими записями полновесного тома. Полвека Мравинский возглавлял заслуженный коллектив России Академический симфонический оркестр Филармонии, сделав его музыкальной легендой века. Он первым открыл миру многие симфонические произведения, добился необычайного исполнительского совершенства в прочтении гениальных партитур разных эпох. И все же книга оказалась неизмеримо шире, чем размышления музыканта о своем творчестве.

На этих теплых и страстных страницах мы встречаемся с человеком, который обнимал своей любовью весь мир природы, знал имена растений, различал голоса птиц и трав. Это философ и ботаник, поэт и художник, искусствовед и натуралист, рыболов и путешественник, соединявший в себе множество талантов. Он был великим не только в музыке, но и в вере, в любви, в осмыслении своего пути, А среди сотен имен, рассыпанных по годам и страницам, наряду с Шостаковичем, Черкасовым. Улановой можно встретить множество упоминаний о простых людях – Иване, Маше, деде Ниле, которых Мравинский знал по Тверской губернии. С нежностью пишет он о семилетнем мальчике Юре, с которым говорил о стрекозах.

Дневники открывают нам человека большого писательского дара, близкого литературного родственника Михаила Пришвина. Вот лишь один небольшой фрагмент из записи 29 июня 1953 года: «Теплый, густой и нежный дух цветущей ржи, горячей земли, солнца... Один из колосков, качаясь, случайно задел мое лицо, да так, прислонясь, и остался. Так мы долго и были вместе – точно прильнули друг к другу в молчаливом единении. Так остро было это проникновение в ЕДИНУЮ неисчислимую Неповторимость живущего вокруг меня, так утешительна общность пути его с путем моего одиночества. Стало чисто и счастливо. Сколько живых существ, обступивших тебя в Молчаньи!»

Особая часть книги – фотографии, сложенные в пять семейных альбомов. Они своеобразно перекликаются с записями разных лет, дышат реалиями времени, В этих снимках, профессиональных и любительских, обращают на себя внимание глаза маэстро. Они и на детских, юношеских фотографиях по-особому глубоки и выразительны, словно уже из тех лет ему виделось его большое предназначение.

– Как ни поразительно, но каким он был в 14 лет, таким остался и в 84. Этот мальчик, чистый, ранимый, талантливый, пропустив через себя события нескольких эпох, не изменился ни по сути своей, ни по чертам характера, – говорит составитель книги, заслуженный деятель искусств России, профессор Консерватории Александра Вавилина-Мравинская. Жена дирижера, она многие годы была первой флейтисткой руководимого им филармонического оркестра.

Много лет посвятила Александра Михайловна изучению и расшифровке дневников великого музыканта. Об этом кропотливом и трепетном труде рассказывается в ее вступительной статье «Правды ради». «Дневники Мравинского, – пишет она, – невольное напоминание живущим об извечных истинах: дорожить Мигом, беречь того, с кем ты сегодня, укоряться несправедливостью в своих поступках, не разлучаться с любимыми».

Эта книга адресована тем, кто помнит и любит Мравинского, ценит его искусство, кто хочет глубже проникнуть в мир его духовных исканий.

Олег Сердобольский

«Невское время» от 13 марта 2004 г.

 

«Копала землю и стихи писала…»

 

Сто лет назад, 8 (20) декабря 1891 года, родилась Елизавета Юрьевна Пиленко, по мужу — Кузьмина-Караваева, больше известная под именем, принятым ею в монашестве, мать Мария.

Этой женщине выпало родиться в Риге, жить в Анапе, Петербурге и Москве. На юге она пережила революцию 1905 года, в Питере на короткое время приобщилась к марксизму и стала завсегдатаем знаменитой «башни» Вяч. Иванова. Среди ее близких знакомых того времени — А. А. Блок, А. А. Ахматова, О. Э. Мандельштам. Как тут не начать писать стихи? В 1912 году вышел первый сборник стихов Кузьминой-Караваевой «Скифские черепки». Имя юной поэтессы современники тотчас поставили в один ряд с М. Цветаевой.

В 1917 году Кузьмина-Караваева вступила в партию эсеров. Конец года провела в Анапе, где даже недолго была городским головой — знак революционных веяний. С приходом большевиков она, не разделявшая их мировоззрения, все же согласилась стать комиссаром по здравоохранению и образованию. Уезжает в Москву, там вместе с правыми эсерами активно участвует в антибольшевистском подпольном движении, которое занималось организацией белого Восточного фронта.

Осенью 1918 она возвращается в Анапу, где ее арестовывает деникинская контрразведка. За «комиссарство» ее приговаривают к смертной казни. Но на защиту поэтессы встают М. Волошин, А. Толстой, Н. Тэффи, Н. Крандиевская, В. Инбер и другие. Елизавету Юрьевну освободили.

 

Копала землю и стихи писала.

С моим народом вместе шла на бунт,

В восстании всеобщем восставала.

 

Вскоре она навсегда покидает Россию. В 1924 году она обосновалась в Париже.

В последующие годы Еливавета Юрьевна по-прежнему сочиняла стихи, ею были написаны «хроникальные» повести о 1917—1919 годах в России, автобиографические произведения. И всегда она участвовала в общественной жизни, успев заочно окончить Сергиевский Богословский институт в Париже, после чего решила принять монашеский постриг. В 1932 году она получила новое имя — мать Мария.

Ее активность на благо обездоленных была изумительной. Она открыла женский пансионат, потом дом для выздоравливающих под Парижем. В 1935 году создала общество «Православное дело» и была избрана его председателем.

Вскоре после начала оккупации Франции фашистской Германией мать Мария. была арестована. 31 марта 1945 года, за неделю до освобождения концлагеря Равенсбрюк Красной Армией, русская поэтесса. и публицист Е. Ю. Кузьмина-Караваева была казнена в газовой камере.

Она оставила обширное литературное наследство, которое любовно собрано и издано под одной обложкой в издательстве «Искусство—СПб». В недавно вышедшую книгу, название которой дала одна из повестей Елизаветы Кузьминой-Караваевой «Равнина русская», включены стихотворения и поэмы, пьесы-мистерии, художественная и автобиографическая проза, письма. Книга обильно иллюстрирована, снабжена примечаниями.

Игорь Алексеев

«Час Пик» от 26 декабря 2001 г.

 

«Вернусь в Россию буду бродить по дорогам...»

 

«О чем и как ни думай, — большего не создать, чем эти три слова: «Любите друг друга» — только до конца и без исключения, и тогда все оправданно, и вся жизнь освещена, а иначе мерзость и тяжесть». Это замечание известной почитателям литературы Серебряного века поэтессы Елизаветы Кузьминой-Караваевой приводится в новой книге санкт-петербургского издательства «Искусство—СПб» «Красота спасающая». Вместе с недавно выпущенным полным комментированным собранием поэтических и прозаических произведений «Равнина русская» и сборником религиозно-философских произведений «Жатва духа» этот альбом, открывающий неожиданную грань таланта Елизаветы Юрьевны — живописца, графика, автора ценнейших вышивок на библейские сюжеты, — представляет во всем объеме творческое наследие замечательной русской женщины — поэтессы, философа, монахини — матери Марии. Новое издание стало возможно благодаря усилиям подвижников-исследователей А. Н. Шустова и К. И. Кривошеиной, бережно, буквально по листку собирающих наследие матери Марии.

«Она полностью принадлежит двадцатому веку. Как поэт, как художник, сопричастный миру искусств предреволюционной эпохи, как матрос на борту «корабля сумасшедшего», как эмигрант, как страстный искатель правды, как пепел в трубе крематория Равенсбрюка» (Жорж Нива).

В субботу 31 марта 1945 года (на Страстной неделе) узница № 19263 была казнена в газовой камере.

16 января нынешнего года в ответ на прошение, поданное из Парижа архиепископом Гавриилом (Команским), экзархом Вселенского Патриарха, на заседании Священного Синода Вселенского Патриархата в Константинополе было принято решение о канонизации матери Марии и погибших в нацистских концлагерях ее сына Юрия Скобцова (1921—1944), Ильи Фондаминского (1880—1942), священника Димитрия Клепинина (1904—1944), а также протоиерея Алексея Медведкова (1867—1934). Вселенская Патриархия впервые причислила к лику святых русских людей, оставивших яркий след в духовной жизни русской эмиграции.

— Она родилась в Риге 8 декабря 1891 года, — рассказывает Ксения Кривошеина. — При рождении чуть не умерла, и, чтобы спасти девочку, ей сделали серьезную операцию. Через несколько дней, во время крещения, она захлебнулась в купели, и ее чудом вернули к жизни. С ранней молодости она была уверена, что ее ожидают мытарства и мучительная смерть. В сожжение и в то, что у нее «будут спутники в гробах», она уверовала в последние годы своей жизни. Как ни страшно говорить, но эта мученическая смерть в лагере Равенсбрюк оказалась для матери Марии и ее соратников одним общим гробом.

Жизнь, монашество, творчество и судьбу матери Марии трудно уложить в несколько строк. За последние годы прошли конференции, посвященные ей, выставка работ в Пушкинском доме, создан сайт www.mere-marie.com. В России выходят книги, в них читатель найдет много интересного из жизни матери Марий как до эмиграции во Францию, так и о ее деятельном монашестве, которое она положила на движение «Православное Дело». Ее трудами были открыты дома для престарелых, бездомных, бродяг, бесплатные столовые. Она спасала и укрывала военнопленных, эта опасная деятельность связывала ее с Сопротивлением.

— На протяжении почти шестидесяти лет мать Мария была своеобразным поводом для борьбы и игры «в перетягивание каната», — замечает Ксения Кривошеина, — то одними, то другими людьми, которые часто впадали в крайности. В СССР они представляли ее как партизанку и большевичку, а на Западе (во Франции, Англии) она была борцом с ортодоксальным, косным православием и заступницей исключительно только евреев во время войны. Эта игра в монополизацию матери Марии продолжается до сих пор. Многие десятилетия имя ее оставалось под запретом в СССР или подавалось однобоко и карикатурно. Со всех сторон были и остаются политические «передергивания» (как говорилось в бывшем СССР), и это пока не изменилось, несмотря на канонизацию, которая только что произошла.

Наверное, слишком мало прошло времени с момента мученической гибели матери Марии (а большое видится на расстоянии), и можно допустить, что понадобятся еще десятилетия, чтобы по-настоящему оценить и понять, что такое для России была монахиня Марин и каким источником радости, надежд и боли была Россия для нее. Она была человеком своего времени, наследницей европейской культуры, идеалисткой и романтической личностью с большими заблуждениями относительно «равенства и братства на земле». Прогрессивные левые убеждения прошлого века свели с ума весь мир. Она была не исключением (впрочем, как и ее сотоварищи!). В раздвоенности жизни, трагизме их судеб можно поставить знак равенства с судьбой всей России после 1917 года. Канонизация мучеников XX века, к сожалению, обошла мать Марию, она не попала в их число. А по многим признакам, как жертва богоборческого тоталитаризма могла бы! Но не нам судить. Канонизация происходит на небесах, в то отмеренное время, которое нам неподвластно, и то, что случилось сейчас, тоже своего рода судьба святости матери Марии. Она свершилась. В своих размышлениях, эссе мать Мария много писала о предназначении России, о ее будущем. Эти тексты звучат сегодня актуально. Она часто задает вопрос и будто не может найти ответ; как спасти свою душу в этой неравной борьбе Добра и Зла?

Но, может быть, ее мечта, о которой она рассказывала своим солагерницам, наконец сбывается: «Вот если выживу, то вернусь в Россию и буду бродить по дорогам», — часто повторяла она. Две жизни, но одна судьба! Эти две половинки соединились только сейчас, и мать Мария по-настоящему возвращается в Россию, чтобы помочь нам в молитве и лучше понять самих себя.

— Мне кажется, что по мере возвращения матери Марии на родину значение ее личности будет вызывать новые мысли и обобщения у людей внимательных и вдумчивых, — говорит Ксения Кривошеина

Л. Б.

«Час пик» от 7—13 апреля 2004 г.

 

Крупицы красоты

 

В Музее Анны Ахматовой (Фонтанный дом) состоялась презентация двух замечательных книг издательства «Искусство—СПБ», на обложке которых одно имя – мать Мария. Известный поэт Серебряного века Елизавета Кузьмина-Караваева представлена в них как глубокий философ и самобытный художник. В сборник ее религиозно-философских и публицистических сочинений «Жатва духа» вошли ещё недавно закрытые для современного читателя тексты – уникальные переложения житий святых, звучащие весьма актуально статьи об исторических судьбах России, Русской церкви, Европы и Азии, эссе о русских философах и писателях – Достоевском, Хомякове, Вл. Соловьёве. Книга-альбом «Красота спасающая. Живопись, графика, вышивка» наряду с обширным очерком жизни и творчества матери Марии (по второму мужу – Скобцовой) содержит по крупицам собранные в храмах, частных коллекциях, архивах Европы и США её рисунки, акварели, книжные иллюстрации, вышивки на библейские сюжеты. Здесь и потрясающие свидетельства неукротимого духа этой женщины – выполненные ею карандашные эскизы умирающей дочери Настеньки и композиция «Победа над злом», вышитая на лагерной косынке незадолго до гибели в 1945 году в газовой камере Равенсбрюка. Предисловие к альбому написал митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл.

В презентации, которую вёл Андрей Арьев, приняли участие составители книг Ксения Кривошеина (Париж) и Анатолий Шустов, Борис Аверин, французский славист Жорж Нива, отец Александр (Мусин). Размышляя о подвижничестве матери Марии, о её произведениях, они не поскупились и на добрые слова об издательстве «Искусство—СПБ». Сегодня это одно из немногих государственных издательств, сохранивших свой профиль в новых экономических условиях. В сфере его приоритетов по-прежнему искусство, духовная и материальная культура, о чём говорят названия книг, вышедших в последние годы, – сочинения Ю. Лотмана в 9 томах, «Комментарии к «Евгению Онегину» Владимира Набокова, «Записки на память: дневники.1918—1987» Евгения Мравинского, монографии по истории, архитектуре, этнографии.

С учётом выпущенной ранее книги «Равнина русская» – первого полного собрания поэзии и прозы матери Марии – и нынешних «Жатвы духа» и «Красоты спасающей» издательству удалось охватить всё её творческое наследие.

Аркадий Соснов.

Литературная газета от 07—13 апреля 2004 г.

 

З. Г. Минц

Блок и русский символизм. Избранные труды в трех книгах. [Кн. 1]. Поэтика Александра Блока

Вступ. ст. В. Н. Топорова. Сост. Л. Л. Пильд СПб.: Искусство-СПБ, 1999. 727 с. Тираж 5000 экз.

 

Выход в свет первого тома трудов Зары Григорьевны Минц является очень большим событием в первую очередь для ее учеников, сама многочисленность которых позволяет говорить о достаточно репрезентативном научном филологическом сообществе. Трудно удержаться от суперлативов в оценке этого события, и конечно в первую очередь в адрес составителя — Леа Пильд, доказавшей свою верность и благодарность Учителю таким наиболее логичным и достойным способом.

Это ощущение встречи с Учителем доминирует над всеми прочими эмоциями и размышлениями в связи с появлением впервые собранных в книгу трудов. И конечно радость за тех, кто впервые получит возможность такой встречи. Другим впечатлением является некое потрясение объемом и значительностью научного Труда З. Г., что ускользало ранее в разрозненности статей, в периодичности изданий. Именно понятие Труды мне представляется ключевым, определяющим для научной деятельности З. Г. вообще. Такова щедрость нашего Учителя — уже после своего ухода она дает нам возможность восполнить пропущенные лекции.

Ведь мы были в общем самыми обычными учениками-разгильдяями (впрочем, может быть, некоторые исправились, сами став учителями). Ведь если учителей еще можно выбрать, то учеников уж точно не выбирают: придут, полуслепые, и сядут под дверью — дальше вопрос гуманности хозяина двери. Гуманизм З. Г. был воистину неисчерпаем. Это, впрочем, не означало слепой любви с ее стороны. Я помню, как она мне как-то раз грустно сказала: «Каждое последующее поколение наших учеников выкидывает из науки какую-нибудь существенную для нас составляющую. Поколение лет на пять старше вас выкинуло мораль, а вы — труд». Я не знаю, что имелось в виду под моралью (спросить тогда постеснялась) — по всей видимости, самый факт того, что я даже сейчас не представляю, что такое мораль в науке, говорит за то, что ее выкинули до меня.

Но что такое Труд или Труды, было очевидно из того, как работала сама З. Г. С моей точки зрения, это было абсолютно, запредельно превыше человеческих сил. Только малая толика этого большого Труда зафиксировалась в собственных печатных работах З, Г. Все работы ее учеников писались, по сути дела, в соавторстве с нею, не в том смысле, что она давила на мысль или пыталась ее перетянуть в свою сторону, а именно в уважительно-равноправном соавторстве — все поля курсовиков (каждого курсовика с первой до последней страницы) были испещрены ее замечаниями. Любая мысль рождала в ней четыре-пять. Она вообще любила всё считать на мысли: «Здесь у вас в работе есть три мысли...» Мысль сама по себе была для нее величайшей ценностью. И это очень чувствуется в ее статьях.

Но в еще большей степени ощущается цельность и последовательность мысли — или — закрепленность мысли за материалом, то есть ответственность за ее появление. Возможно, это и есть мораль — ответственность за каждое высказанное положение в научном тексте. Стилистически, или научно-стилистически, это можно определить как научный позитивизм самой высокой пробы, что не так уж часто встречается в таком последовательном виде в филологических работах, но на чем все время настаивала З. Г. в руководстве учениками и чему следовала в своих статьях.

Так, демонстрация эффектных мотивных инверсий (как, например, «золото» «кренделя булочной» — «Символ у Александра Блока», с. 345) подготавливается и подкрепляется детальнейшим анализом и прослеживанием четких структурных закономерностей построения всего лирического цикла у Блока. Прием мотивных аналогий широко используется ныне многими исследователями, не дающими себе, однако, труда подтвердить правомерность подобных аналогий в применении к конкретному автору или тексту.

В ее работах практически полностью отсутствуют логические лакуны. При этом, если все же таковые лакуны обнаруживались ее учениками, она воспринимала это не с радостью, конечно, но с явным уважением: «Здорово Вы меня поймали».

Конечно, мне очень трудно критически подойти к этим работам. Это то, на чем мы росли. В связи с этим вспоминается другой эпизод нашего общения, когда мы редактировали статьи Юрия Михайловича для собрания его сочинений в таллинском издательстве «Александра». Я пришла с какими-то своими замечаниями в кабинет ЮрМиха. И он спросил, приведя меня в немалое смущение: «Скажите, Лена, это все не совсем бред?» При этом в руках я держала чуть ли не корректуры «Темы карт и карточной игры». Мне оставалось только ответить: «Вы знаете, Ваши работы для нас как „Мойдодыр”. Мне трудно судить».

Работы З. Г. по Блоку сделали его фигурой такой же сложной для исследователя, как Пушкин. Уж слишком высоко была поднята исследовательская планка. И, кроме того, собственно традиция изучения русского символизма и Блока в частности существовала в Советском Союзе в значительной степени научными и гражданскими усилиями З. Г. Неудивительно, что очень немногие из ее учеников посвятили себя именно Блоку, но и закономерно, что работы именно ее учеников сейчас составляют самый значительный научный корпус по изучению русской литературы периода вокруг Серебряного века.

Критика работ З. Г. означала бы некий утопический, или, скорее, анти-утопический конструкт: в каком бы состоянии пребывало изучение Серебряного века без ее исследований. Повторюсь, что уровень обоснованности и доказательности научных утверждений в них так высок, что, оставаясь в пределах научно-позитивистского метода, их практически невозможно опровергнуть. При этом чтение этих работ по-своему очень увлекательно — для тех, кто умеет следить за мыслью. Ими можно пользоваться, с ними можно работать. Конечно, материалы частотного словаря сейчас должны были бы иметь электронный вид, но величие Пирамид не уменьшается от того, что колесо тогда еще не изобрели.

Единственное, что пропадает при таком строгом следовании жанру объективного метода, — это контакт с живой, ироничной, играющей личностью. Пожалуй, публикация этих Трудов скорее все же усилила мое острое чувство утраты реальной Зары, путающей в лекции цитаты (при удивительной памяти на них), прочитавшей как-то раз подряд одну и ту же лекцию по ошибке, рвущей какие-то бумажки на ленточки во время лекции, жующей тайком от ЮрМиха торт, при этом приговаривая собаке (маленькой тумбочке на ножках): «И тебе, Керри, нельзя», — и главное — смеющейся. У нее было поразительное чувство юмора — ни одно сколько-нибудь остроумное наблюдение не проходило для нее незамеченным. И когда мы писали статью по ассиметрии полушарий, она приказывала: «Лена, откройте-ка эту книжку этих психоневротиков — поднаберемся умных слов». А потом, при зачитывании текста статьи ЮрМиху, дойдя до слова «энантиоморфный», она многозначительно замолкала, а ЮрМих в преувеличенном восторге хлопал ладонью по подлокотнику: «Ну знаете ли!..» Мне не хватает в дополнение к классической строгой красоте, которая определяет облик печатных трудов, пушистой, округлой, лукавой уютности всего ее облика.

Это все-таки была веселая наука. И когда я думаю о Трудах и Днях Зары, я представляю себе скорее не книгу, а сад-огород — «зарариум», как это было названо на одном из посвящений-капустников. Или, если хотите, Вертоград, хотя огород, по-моему, все же точнее. Плохо вспаханная графом пашня («Граф! — пылища!..») и Вишневый сад упираются в Шахматовскую с фасада усадьбу. Сбоку ЮрМих пристроил горящий-несгорающий, так сказать «неопалимый», сарай с надписью «Символизм». А с задворков это чистый Тургенев, и Лев Пильд тянет веревку для просушки белья от угла дома к качелям, «чертовым», понятное дело. Перед фасадом за неизбежной клумбой с цветами Зла — тщательно возделанные брюсовские грядки, где петрушка тщится предстать криптомерией. Грядки в поте лица вскапывает Света Кульюс, а урожай сносит в потемневший амбар. Из амбара вид — прямиком на Воробьевы горы. Есть и соловьевские фонтаны-шутихи на клочке нетронутой пустыни. Ведут туда Радужные ворота. И лабиринты Вечного возвращения. Когда я пришла покопаться там в звездной пыли разложившейся материи, уже Володя Паперный подвязывал ростки Белого к малороссийскому плетню, а вдали — в пространствах, где туман прободает шпиц колокольни, — маячила спина Нади Пустыгиной. Там раскинулся городок Глупов, он же — Скотопригоньевск, он же — Окуров, он же — Лихов, он же — Градов. Болото тоже есть — как без него, только с одного берега это река, а с другого вовсе — пруд. Река — Лета, а пруд — просто Пруд. Там Саня Данилевский удит что-то в мутной воде, а Глеб Морев в тулупе и с коловоротом под мышкой дожидается сезона, признавая только подледный клев. Женя Горный из ведра поливает фаллический истукан, чтобы не пересох. Аркаша Блюмбаум зачерпывает следующее. Галя Пономарева тоже получила свою делянку — классическую в форме архимедовых штанов — пруд-то еще и Лицейский. Там полно грибов — «подахматовиков». Кабак, он же ресторан, конечно тоже есть, с кренделем на вывеске (места маловато). И фонарь, и аптека, ясен пень. Поговаривают, что видали здесь Мишу Безродного, он нацарапал на заднике балагана птичку. Из окна балагана выпал Саша Карев, но окно оказалось бумажным. Чуть подальше — федоровский погост, обрывающийся с одного края Котлованом. С погоста периодически стартуют ракеты — расселяют мертвецов по звездам, а на другом краю Сережа Доценко выгородил себе капище для Николая Мирликийского. Рядышком и башня, с которой Гена Обатнин за кормчими звездами наблюдает, а у подножия Эльдар Каримов чертит пентаграммы. Тут уж и берег морской в кимерийских сумерках. Ира Шевеленко здесь рвет морские цветы. А по вечерам все собираются у скалы, увенчанной странным памятником — только лошадь и змея, и поют протяжные северянинские поэзы, или еще грянут на мотив «Из-за острова на стрежень...» – «Чуждый чарам черный челн». Запевает, как всегда, Лена Мирецкая а козлоногие фавны, болотные чертенята и недотыкомки путаются в ногах и подтягивают тоненькими голосами.

Конечно, это детский сад, то есть Сад нашего детства, Я ходила в этот детский сад, поэтому не могу описывать его взглядом критически-посторонним; «А тут у вас забор покосился...» Мне все в нем мило, и все в нем милы. Кого забыла — простите, сами себя впишите и выгородите делянку. Где там росла яблоня, с которой съешь яблочко — и все узнаешь, я так и не нашла, но меня все равно оттуда почему-то попросили...

Елена Григорьева

«Новая русская книга» № 2. 2000 г.

 

Шинель №5

Леонид Шепелев. Чиновный мир России: XVIII – начало XX века.

 

Управлять огромной страной можно только с помощью мощного и жестко структурированного государственного аппарата — это аксиома. России, с ее с масштабами и размахом, и аппарат нужен был нешуточный. Громоздкая, построенная на мздоимстве система приказов просуществовала два столетия. Все изменилось в начале XVIII века. Петр строил сильную империю и заново создавал эффективный механизм управления гигантской, рыхлой державой. Через сто лет в России была четкая чиновничья иерархия, а человек в казенном мундире стал чуть ли не самым важным лицом в государстве. До Бога высоко, до царя далеко, а свой, местный начальник, местный чиновник — вот тут, рядом. От него зависели и благополучие, и благосостояние, и жизнь, и судьба. Недаром же большинство сюжетов русской литературы XIX века так или иначе связаны с «Табелью о рангах». Сейчас нам уже не понять, почему Пушкина оскорбили камер-юнкерством и какие проблемы были у Акакия Акакиевича Башмачкина, справившего шинель не по чину...

Книга Леонида Шепелева — первое и самое полное исследование по истории чиновничества. В ней есть все: подробная система ведомств, коллегий, министерств, канцелярий и описание их функции, рассказ о должностях, титулах и званиях, о системе подчинения и должностных обязанностях чиновников разных рангов, о быте и жалованье, делопроизводстве, организации рабочего места и межличностных отношениях. Это содержание. А форма! Детально описаны и проиллюстрированы мундиры и регалии практически всех существовавших в России ведомств: от Министерства финансов и Священного синода до Горного ведомства, Академии художеств и Императорского человеколюбивого (!!!) общества.

Paradox. № 2. Февр. 2002 г.

 

Возвращенный историей?

Л. Е. Шепелев. Чиновный мир России: XVIII – начало XX вв.

 

Надо отдать должное доктору исторических наук Л. Е. Шепелеву: темой российского чиновничества он занимается долго и преданно. Начал со статьи в «Советской исторической энциклопедии» (1976), продолжил двумя книгами: «Отмененные историей» (1977) и «Чины, звания и титулы в Российской империи» (1991); завершил нынешней – прекрасно изданной, с тремястами черно-белыми и цветными иллюстрациями.

Такая верность достойна уважения. Автор начал заниматься чиновным миром России, историей государственных учреждений, чинов и званий, форменной одеждой чиновников различных ведомств и облачением духовенства, историей орденов и медалей, родовых титулов и гербов, обычаями российского императорского двора и проч. – тогда, когда еще не диво было услышать: «Надобно, чтобы парадные вицмундиры и платья ка-валерственных дам не заслонили от нас худой шинелишки, в которой зяб переписчик входящих и исходящих Акакий Акакиевич».

Есть два полюса отношений к истории. Один – прекрасно сформулировал Джойс: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться». Другой принцип можно сформулировать так: «История – это сладкий сон, в котором хочется забыться». Там красиво. Там - парадные блистающие золотом одежды, плащи да шпаги. Там – хорошо.

В этом смысле книга Л. Е. Шепелева парадоксальна. Головой он не может не понимать, что история – это кошмар: «При сооружении всех этих зданий (правительственных учреждений Санкт-Петербурга. – Н. Е.) главное внимание обращалось на их фасады, а также на парадные залы и вестибюли [...] Между тем условия службы в этих зданиях были не совсем благоприятны [...] Начнем с того, что все здания отапливались печами [...] Нередко в помещениях было сыро (особенно весной)». Но сердцем, сердцем автора тянет туда, где у государственных служащих «золотое шитье было усложнено. Теперь у старших чинов оно изображало гирлянду из хлебных колосьев и васильков по переднему и верхнему краю воротника и по верху обшлагов, по нижнему краю воротника шел бордюр растительного характера». Подобным описаниям посвящен целый раздел книги («Мундиры чиновников»), и, на мой взгляд, лучший раздел. Однако какой-то не предусмотренный автором черный комизм есть в словах: «Оформление треугольных шляп 1855 года было дополнительно дифференцировано...». Русскую армию чехвостят под Севастополем – и самое время заняться «дополнительным дифференцированием треугольных шляп»…

В том, что касается описания мундиров, орденов, облачения духовенства, книга Л. Е. Шепелева – незаменимое справочное пособие. Какой-нибудь режиссер, захоти он снять фильм из жизни императорской России, не обойдется без этого издания. Книга поможет атрибутировать портреты XVIII—XX вв., устанавливать время их создания. Замечательно, что в книге есть «Словарь основных чинов, званий и титулов» и «Словарь мундирной атрибутики».

Но… стиль! Но – канцелярит! Недостатки изложения особенно заметны, когда после цитаты из работы российского историка хлопается свинцовая пломба историка советско-постсоветского: «П. М. Милюков писал в одном из своих исследований, что «коллеги расплодили бумажное производство, сделавшееся для чиновничества целью само по себе, независимо от какой бы то ни было мысли об интересах населения или хотя бы казны». То, что Милюков называет «бумажным производством» – это не принятие решений, которое часто являлось причиной волокиты и корысти, а именно процедура написания и переписывания документов, дававшая средства к жизни и минимально приемлемое социальное положение для сотен и тысяч мелких служащих в центре и на местах». Что имеет в виду Милюков, понятно, поскольку выражено ясно и четко, но что хотел сказать наш современник Шепелев, для меня, например, совершенно неясно. Хотел ли он возразить Милюкову, обратить внимание читателей на то, что пренебрежительно названное Милюковым «бумажное производство» давало «средства к жизни» сотням и тысячам? (Так, может, они на каком другом поприще обрели бы «средства к жизни», чем на ниве переписывания бумаг?) Или он хотел объяснить читателю, что Милюков считает «бумажным производством»?

Тема исследования Л. Е. Шепелева – чиновничество – армия, которой Петр попытался поднять Россию. Эта армия превратилась в нечто неудобоваримое – в обоз, а не в авангард. Как это произошло? Могло ли это не произойти? Такими вопросами автор не задается.

Российскому чиновничеству посвящено несколько книг у нас и за рубежом. К сожалению, в обширную библиографию (89 названий) включены только отечественные издания. Не упомянута книга немецкого ученого Эрика Амбургера 1966 года "Geschichte der Behoerdenorganisation Russlands von Peter dem Grossen bis 1917" («История чиновничьих организаций России от Петра Великого до 1917 года»). Это отличное исследование; книга Л. Е. Шепелева не перекрывает его (Вот, например: в разделе, посвященном министерствам, Шепелев только перечисляет количество министров, называя лишь некоторых из них, Амбургер же дает полный список министров и называет книги, посвященные истории деятельности того или иного министерства.)

Забавная вещь произошла в российской историографии. Было время, когда российские историки стремились к созданию некоей концепции и старались эту концепцию втиснуть в великолепно звучащие, красивые (иногда слишком красивые) афоризмы: «Государство – тучнело, общество – хирело» (В. О. Ключевский), «Торговый капитал в шапке Мономаха» (М. Н. Покровский). Последним таким русским историком был учитель Л. Е. Шепелева Михаил Гефтер. Такие историки очень скоро исчезли; хочется написать: по понятным причинам, – но хочется обозначить разнонаправленность этих причин. Концепция была создана одна. Расцвечивать ее сомнительными афоризмами, а уж тем более создавать другие концепции – не полагалось. Но это внешняя причина, по которой историки, как черт от ладана, шарахались от «концепций» и «афоризмов». Была и внутренняя, куда более любопытная причина: деятельность «концептуалистов» и «афористиков» и привела в конце концов к жестким ригидным конструкциям. Историческая действительность слишком сложна, чтобы вколачивать ее в клетки концепций и историософских афоризмов. Наше дело – факты. Не более, но и не менее. Факт к факту – сложится картина.

Во всех трех (названных мною выше книгах) Шепелев приводит один и тот же рассказ о жизни крупного царского чиновника, ставшего крупным чиновником советским – о В. П. Ковалевском. Человек, прятавший С. Г. Нечаева, потом работавший в царских министерствах, потом сделавшийся сотрудником Н. И. Вавилова, не может считаться типичным примером царского или советского чиновника. Автор приводит его уникальную биографию для того, чтобы вывести некую неформулируемую, но ощущаемую мораль: узкий специалист нужен всем – и Нечаеву, и царю, и большевикам. Не балабол, не революционер, не «лишний человек» – но человек нужный, знающий свое дело, свою узкую область. Пусть это будет область обмундирования – все равно.

Вот подспудный пафос книги «Чиновный мир России».

Никита Елисеев

 

Богданов К. А. Повседневность и мифология:
Исследования по семиотике фольклорной действительности.

 

Для Петербурга – города, которому так долго отказывали в праве на собственный фольклор, появление такой книги всегда радость, тем более – нечаянная! Казалось бы. и о Петербурге как таковом ничего в ней нет, разве что одни легкие и даже необязательные упоминания в тексте. И речь в ней идет о таких страшно далеких архаичных и ветхозаветных временах, что на их фоне возраст Петербурга кажется не просто малым и незначительным, но таким ничтожным, что его обладателя можно просто не замечать, и это не будет выглядеть предосудительным. Правда, при этом есть два обстоятельства, которые невольно наложили известный отпечаток как на форму, так и па содержание книги. Адрес издательства, место жительства и работы автора – петербургские. Об этом нельзя забывать. Строгому, по-петербургски сдержанному изложению темы, где даже норой избыточное, особенно в первой статье, использование специальной терминологии не выглядит излишне навязчивым, вполне адекватно выразительное и запоминающееся оформление книги, выполненное на высоком художественном уровне исключительно малыми средствами художниками М. Лидиной и С. Пилипенко.

Так что же в этой замечательной книге должно все-таки привлечь истинного петербуржца и поставить ее в один ряд с собственно литературой о Петербурге?

Вспомним, что и с каким завидным упорством говорили о Петербурге на протяжении почти всей его истории- Город, который возник на пустом месте по воле одного безумца, город, не имеющий ни корней, ни истории, по определению не может иметь своего фольклора, поскольку он, фольклор, явление народное, а народ, как известно, – это землепашцы и скотоводы, и уж никак не строители и ремесленники. Другие города – Москва, к примеру, – могут, потому что другие города (и Москва в том числе) в своей родословной имеют и одинокий крестьянский дом, и малую деревушку, которая постепенно превратилась в большой город. А тут – сразу город. И сразу – большой. Да еще и столица. Явно не крестьянского происхождения. Не зря в начале XVIII в. Петербург называли столицей антихриста, а москвичи еще в середине теперь уже позапрошлого XIX века искренне желали ей провалиться в «ее финскую яму», чему есть множество свидетельств, как в публицистике, так и в художественной литературе.

Самое удивительное, что миф о некой закономерности отсутствия петербургского фольклора поддерживали многие, и надо сказать, далеки не худшие петербуржцы. Достаточно вспомнить знаменитый литературный спор, возникший между двумя столицами в середине XIX столетия и длящийся с переменной амплитудой до настоящего времени. Так называемые революционные демократы могли оспаривать у первопрестольной какие угодно преимущества и только в вопросе о происхождении северной столицы были абсолютно солидарны с Москвой. Да, Петербург родился из ничего, вдруг, на пустом месте, без каких-либо корней, без сколько-нибудь приличной истории! О каком фольклоре может идти речь?

Может быть, на первый, поверхностный взгляд так оно и есть. Но вот кандидат филологических наук, сотрудник Пушкинского дома Константин Богданов мягко и убедительно показывает, что фольклор – это не что иное, как «постоянная реализация опыта повседневности». А в рамках этого понимания даже такие «физиологические «мелочи», которые, будучи на первый взгляд сугубо маргинальными для социального кругозора», становятся предметом острого интереса фольклора. Понятие «повседневность» здесь, как нам кажется, является ключевым. Из него следует, что никаких особенных корней, а тем более корней в традиционном, идеологическом смысле этого слова, для возникновения фольклора и не надо. Наличие жизни как таковой – это и есть питательная среда фольклора.

Для доказательства этого тезиса, кажется, более чем достаточна история, предшествовавшая появлению табака на европейском континенте. В статье «Право курить» Богданов рассказывает, как фольклор, связанный с курением табака, надолго опередил само появление пресловутого зелья в Европе. Носителями этого фольклора стали моряки, рассказывавшие невероятные истории о странном целительном средстве индейцев Южной Америки, которое заключалось в курении или жеваний свернутых в трубочку листьев тамошнего растения – табака. Интересно, что именно фольклор имел решающее значение при стремительном завоевании табаком всего мира. Как пишет Богданов, «в некоторых случаях курение не просто рекомендовалось, но вменялось гражданам в обязанность».

Как это не покажется странным, но, за исключением советской очереди, о чем мы поговорим особо, курение – наиболее близкий ко времени основания Петербурга «повседневный опыт» человечества, к которому обратился автор книги. Действительно, Европа познакомилась с индейским обычаем курить табак не ранее 1492 г., а Россия и того позже – только в конце XVI в., а это всего лишь за сто с небольшим лет до Петербурга. Все остальные статьи, включенные в книгу, – будь то «Игра в жмурки» с удивительными «чартерными» экскурсами-полетами в человеческое детство и обратно, или «Чиханье» – попытка понять «в чем состоит социокультурное значение примет и связанных с чиханьем обычаев сегодня...», уводят в такую чудовищную глубину человеческого существования, откуда выбраться можно, пожалуй, только ухватившись за спасительную нить общих для всего мира традиций и обычаев. К чему, собственно, и подводит читателей автор.

Несколько особняком стоит исследование, посвященное такому маргинальному явлению человеческой культуры как каннибализм. Кажется, это хорошо понимал и сам автор, и его издатели, не рискнувшие включить даже упоминание об этой статье в аннотацию книги, в то время как названия всех остальных глав старательно перечислены. И это понятно. Такая экзотическая архаика уж очень далека от нас как во времени, так и в пространстве. Но... как утверждает наиболее тонко организованная часть человечества – поэты, «нам не дано предугадать...» Автор этой рецензии, ленинградец, но в силу своего возраста лишенный непосредственного блокадного опыта, тем не менее, хорошо помнит, как еще в 1970-х гг. ему с неподдельным ужасом показывали пальцем на человека, сумевшего выжить будто бы исключительно благодаря собственному ребенку, труп которого употребили в пищу. Долгое время о подобном было просто запрещено говорить. Даниил Гранин в одном из своих интервью рассказывал, как под мощным давлением партийной цензуры из «Блокадной книги» пришлось выбросить многие страшные рассказы очевидцев, так или иначе связанные с каннибализмом. На фоне этого лицемерного молчания факты истории постепенно превращались в легенды и в качестве фольклора бытовали на огромной территории всей страны. Современный петербургский художник Владимир Яшке во время войны проживавший с родителями на Камчатке, впоследствии вспоминал, что еще в тамошней школе слышал легенду о некой ленинградской старушке, которая, ежедневно стоя на Аничковом мосту, заманивала детишек сладостями и сталкивала их в полуоткрытый люк. А под мостом якобы находилась гигантская мясорубка, которая превращала все в фарш. По вечерам будто бы там же на Аничковом мосту из-под полы продавались свежие мясные котлеты. Так что приведенные Богдановым строчки из песни Юрия Шевчука на самом деле вторичны. Хотя и этот пример в рассматриваемом контексте бесценен. А может быть, именно потому и бесценен, что вторичен. Каким бы чудовищным и трагическим не был предшествующий опыт, он обязан быть сохранен в памяти поколений.

Еще ближе к нам по времени незабываемый опыт советских очередей. Мне уже приходилось писать об этом в рецензии на книгу Ильи Утехина «Очерки коммунального быта» (Петербургский книжный вестник, 2001, № 21). Но если Утехин описывая очередь, тем самым ставит беспощадный диагноз преступному политическому строю, породившему это уродливое явление, то Богданов идет дальше. Он объясняет очередь. Анализирует ее. И приводит читателя к неутешительному (или, напротив, – к утешительному) выводу: лечение такого заболевания бесполезно. Тут требуется хирургическое вмешательство. Только тогда можно избавиться от таких метастаз, как «человек терпеливый», «равенство неравных» и других идеологических понятий, оскорбительных для нормального человека. И уж тогда, дай Бог, мы сможем, наконец, избавиться от внедренного в наше бедное изуродованное сознание понимания образа самой обыкновенной советской продовольственной очереди в качестве некоего совокупного символа всемирной истории, как всеобщей очереди человечества в светлое будущее.

В коротком предисловии Богданов характеризует свою книгу как сборник статей, тем самым, как мне кажется, несколько умаляя ее подлинное значение. На самом деле она представляется вполне законченным и, самое главное, цельным исследованием, что, кстати сказать, не вступает и противоречие с полным названием книги, самоценные части которой объединены одной общей мыслью об исключительной коммуникативной роли фольклора в информационном, по выражению самого автора, «шуме» повседневности. Остается сожалеть о малом тираже книги (всего 2000 экз.) и надеяться, что этот тираж – пробный.

Наум Синдаловский

«Книжный вестник» № 4. 2001 г.

 

Сайт управляется системой uCoz